reweiv (reweiv) wrote,
reweiv
reweiv

Category:

Михаил Казмичёв (21.11.1897 – 24.09.1960)


Часть 1, см. также части 2, 3 и 4.

Стихи Михаила Казмичёва приводятся по пубикации "М. М. Казмичев (1897 – 1960). Стихи // Ежегодник рукописного отдела Пушкинского дома на 2003–2004 годы. СПб.: Дмитрий Буланин, 2007", стр. 560-613 (из РО ИРЛИ ф. 713 (В. А. Мануйлов)).  Сохранена нумерация страниц. Примечания публикатора перенесены под стихи. Исправлено несколько явных опечаток. До недавней подборки в журнале lucas_v_leyden Казмичёв был представлен в Интернете несколькими не самыми характерными стихотворениями.


М. М. Казмичёв. Стихи (1916–1959)

Пубикация Т.М. Двинятиной.
Стихи публикуются по машинописям и беловым автографам. Ряд текстов существует в нескольких списках, имеющих между собой, как правило, незначительные разночтения. В тех случаях, когда выбор окончательной редакции затруднителен, варианты приведены в построчных примечаниях. Там же приведены авторские пометы, в том числе те, в которых М. М. Казмичев ретроспективно оценивает свои ранние стихи. Датировки стихотворений в угловых скобках принадлежат публикатору.


      * * *

      Свечи. Не видно луну.
      Звуки сверчков непрерывны.
      Любишь ли ты тишину?
      Тени вокруг переливны.

      Любишь ли ты тишину?
      Речи без слов ароматней.
      В сумраке я утону,
      В сумраке тайна понятней.
                                                                                                       [571]
      Молча в твой взор я взгляну,
      Стала ты ближе и проще...
      Любишь ты сонные рощи?
      Любишь ли ты тишину?

      1916 (1)

      (1) На об.: «Новочеркасск. Лето 1916».




      * * *

      Освещенные окна у булочной.
      Видно хлебов румяных ряды.
      Не умолк еще города гул ночной,
      Но бесчувственно тихи сады.

      Вот кухарка стоит незнакомая.
      Утомленно извозчик гремит.
      Через десять минут буду дома я.
      Самовар еще теплый стоит.

      21 июня 1917


      * * *

      Все надо петь: и милосердье Бога
      И поражений сеть.
      И всех жалеть: лишь тот, кто понял много,
      Готов гореть.

      И смех, и грех. И говоры народов,
      И под луною путь.
      Стоять в жару у деревянных сходов,
      Бог весть о чем вздохнуть.

      Только смешав в один напиток жизни
      Все, все несовместимые дары, –
      И власть земли и зов к иной отчизне, –
      Поймешь ты смысл божественной игры.

      И все поняв, поникнешь, славословя,
      К давно уж не святому алтарю.
      Только тогда возьмешь, не сдвинув брови,
      И новый мир и смертную зарю.

      25 июля 1917 (2)

       (2) На об.: «Новочеркасск».


      * * *

      Тени разрушения скачут по полям.
      Лица их кошмарные снятся по ночам.                        [572]
      Ветер гривы черные коням шевелит.
      Масти их янтарные солнце золотит.

      Тени разрушения вьются на полях.
      С ветром все сливается в непрерывный страх.
      Ветер, провевающий по лихим полям,
      Подлетает бешено к мертвым городам.

      Этой песнью стонущей полнятся поля,
      Смехом улетающим зажжена земля.
      Огненные призраки с ветром, на полях,
      Пляшут танец рушенья на гнедых конях.

      Все танцует бешено!.. Так пляши ж и ты,
      Увидав невидимых всадников черты,
      Угадав таинственный звук из вышины...
      Песни обреченных сладостно-стройны!..

      сентябрь 1917


      * * *

      Я буду молиться один,
      В тиши молчаливых равнин,
      Под белым разрывом в молящихся тучах,
      Среди дуновений летучих,
      Средь ночи, средь степи я буду молиться один.

      Есть в мире лишь ты и поющее сердце.
      Мы двое – вверху и внизу.
      Горят ли за тучами белые звезды? –
      Я стал на колени, и ветер целует слезу.

      Мы двое лишь в мире, о Боже, –
      В прозрачном покое равнин,
      Где темное сердце лишь ветер тревожит, –
      Твой голос, твой ласковый сын...

      Открытое сердце ты знаешь, ты знаешь!
      Ты путник его глубин.
      Горька и блаженна дорога земная,
      Где отдых ты сладкий и беглый даешь...
      Ты мутные тучи звездою пронзаешь
      И тенью степною плывешь...

      <16 августа 1917–1922> (3)

      (3) На об.: «Вагон (теплушка). Ростов–Новочеркасск. Это одно из любимых мною стихотворений, может быть, наиболее значительных»; «1917–1922 (закончено в 1922)».
                                                                                                      [573]

      Из цикла «КОЛОКОЛЬНЯ»

      <1>

      Это не проклятие, это не призыв!
      Я качаю колокол, вечер ощутив.

      Это скорбный благовест, одинокий зов
      В глубину темнеющих, сумрачных часов.

      Ветреные улицы измышляют ложь,
      И с безумья пьяного маски не сорвешь,

      И слепые плотники, – хриплая орда, –
      Разрушают темные земные города.

      Тьма еще не свеяна с напряженных глаз,
      В жилах разливается злобы пьяный газ, –

      И колотят с хохотом в безумные года,
      И звоню я в колокол скорби и стыда.

      Это не проклятия, это не любовь,
      Это только жалобы видевшего кровь.

      январь 1918


      <2>

      Знаю, звоню я бесцельно и трепетно.
      Люди ушли...
      Знаю, мой звон замирает в пустынности
      Только для туч и земли.

      Только для туч, безнадежно-молящихся
      В сером пространстве своем,
      Только земле, напоенной проклятьями...
      Воздух и смерть кругом.
      Бей же, мой колокол!..

      февраль 1918 (4)


      (4) На об.: «Стихотворение, которое мне до сих пор очень нравится. Последнее в цикле „Колокольня". Февраль 1918 г. Новочеркасск. Sapienti sat».


      * * *

      Час сине-алый, час заката!
      Темнеет воздух дорогой,
      Бросает ласковое злато
      Великий кто-то и благой.
                                                                                                      [574]
      Люблю я домиков ворота
      И сумерек домашний шум,
      Когда вся жизнь, как дня забота,
      Горит без страсти и без дум,

      И призрак розовый проходит
      У окон темных и немых,
      В деревьях старых что-то бродит,
      С ветвей стекает вековых,

      И церковь белая на кручах
      Алеет в розовом огне,
      Когда закат горит на тучах,
      Когда закат горит во мне!..

      7 февраля 1918 (5)

      (5) На об.: «7 февраля 1918. Новочеркасск. Стихотворение во многом для меня характерное (особенно для тех лет)».


      * * *

      Бродил неясный шорох в листьях
      И растекался по листве.
      И все теплей и золотистей
      Грустил о жизни-божестве.

      И кто-то был в молчанье ночи,
      Великий, темный и живой.
      И в тучах были звезды-очи,
      Внизу пропетые листвой.

      И ночь струилась тихим шумом,
      И затихала и текла.
      Она внимала нежным думам,
      Каких еще не изрекла.

      весна 1918
      Новочеркасск
(6)

      (6) На об.: «Кажется, май или апрель. Квартальное дежурство с заряженной винтовкой в руках».


      * * *

      Неизреченный шум листвы.
      Неуловимые дыханья.
      Зеленолиственной молвы
      Невыразимые признанья.

      Вот зашумело в тополях
      Протяжным шумом, странным, странным,              [575]
      Ответ родился в тех ветвях,
      Течет к листам благоуханным.

      И стихло. И потом опять
      Зашевелится шум широкий.
      Он растекается дышать,
      Как море, сильный и глубокий.

      И кто-то без конца листвой
      Шумит таинственно и стройно,
      И слушает он шорох свой
      И радостно и неспокойно.

      1918 (7)

      (7) На об.: «Новочеркасск. То же, что предыдущее стихотворение».


      * * *

      Черная роза в петлице,
      Светлая радость в лице.
      Вышел я с прошлым проститься,
      Встал без пальто на крыльце.

      В белой одежде священник
      Будет мне дымом кадить,
      Дым, как тоскующий пленник,
      Вытянет синюю нить.

      В белой и дымной одежде –
      Не подыму туда глаз! –
      Будешь ты рядом, кто прежде
      В тихий мне грезился час.

      Гнутся сухие деревья,
      Видно кругом далеко,
      Ветром, стою, охмелев, я.
      Холодно мне и легко.

      1918


      * * *

      Это строки про густое
      Рыжее сукно,
      Про солдатские постои,
      Песни и вино,

      Про удар, тупой и грубый,
      Правду небылиц,
      Плотно сдвинутые губы
      Наклоненных лиц.
                                                                                                      [576]
      После тифа, тощий, слабый,
      С голой головой,
      Вдруг упал я на ухабы
      Бури снеговой.

      Слушая разрывов громы,
      В ящиках, в углу,
      Пыльные я трогал томы,
      Светлых лет золу.

      Зорко в гущу человечью
      Я смотрел в упор.
      Приходил угрюмый вечер
      На крикливый двор.

      Потолок спускался ниже,
      Задыхался дом,
      За стеной обозчик рыжий
      Громыхал ружьем.

      Мать к столу садилась штопать,
      Отблеск спиц, колец,
      Мне светил, роняя копоть,
      Тусклый каганец.

      1920/1922


      * * *

      Чуть лоснится купол круглый,
      Островерхий. Под стеной
      Продают торговки воблу
      И угрюмый хлеб ржаной.

      И у края тайны Божьей,
      У страданья на духу,
      Просыпает из рогожи
      Нищета свою труху.

      И сентябрь в холщовом платье,
      Опускаясь на базар,
      Синевой последней платит
      И целует образа!..

      осень 1921


      * * *

      Мы скоро сойдем с ума!
      Россия – тряпица грязная.
      В снегу побирается тьма,
      Оборванная, безобразная.
                                                                                                      [577]
      Связана из рогож
      Наша пустая история, –
      Несколько красных рож
      Глядит сквозь черное горе.

      осень 1921


      * * *

      Краснеет отверстие улицы.
      Заря? зарево? ад?
      Что, жизнь, ты увидишь, курица,
      С насеста бросая взгляд?

      Что, жизнь, ты увидишь, глупая,
      Не знающая глубины,
      С кудахтаньем отколупывая
      Известку с толстой стены!

      Опущены веки жующего,
      И смотрит бельмом мудрец, –
      Но жизненнее живущего
      Оргийная глубь сердец!..

      <1921–1924> (8)

(8) На об.: «Ростов. Старопочтовая улица. Года не помню. 21? 22? 23? 24?».


      * * *

      Слабым огоньком
      Моя жизнь горит, и тени кружатся.
      Смерть придет зимою, вечерком,
      Побеседовать об ужасе.

      Что останется? – Мои стихи,
      Неразборчиво написанные –
      Не проснувшиеся петухи
      Среди мути ненавистной.

      Кроме детства, кроме белых лет,
      Кроме затаенного волнения,
      Что еще осталось от побед
      Моего не вспыхнувшего гения?

      Все не в самом деле, все в бреду.
      Темный гул попутчиков не слушая,
      С темными глазами я иду
      Среди ужаса и равнодушия.

      В мутных днях растратится душа,
      Серебристой линией скользящая...                             [578]
      Кто хлебнет из моего ковша,
      Где не отразилось настоящее?

      Кто разбудит белых петухов,
      В первом утре прокричавших?
      Кто прочтет по кончикам стихов
      Годы, счастием дышавшие?

      сентябрь 1922


      * * *

      Оклик ночи и бумага.
      Вот и все, что надо для стихов.
      Темнота прикосновеньем мага
      Пробуждает пропасти грехов.

      Мы кощунствовали и грешили
      Двадцать пять тяжелых страшных лет.
      На свои сердца мы саван сшили
      И к истокам затоптали след.

      Вот и все. И большего не надо.
      Тот сумеет выдумать стихи,
      У кого в груди дыханье ада
      И безумный шорох чепухи!..

      осень 1922


      * * *

      Только ночью тайна, а днем безразличие,
      Только ночью тайна, хоть и темная, как сон.
      Принимает огромное, непомерное обличье
      Этот маленький дневной хамелеон.

      16 декабря 1922 (9)

      (9) На об. помета: «1922. Осень. Стихотворение мне очень нравится».


      КАРАНДАШ

      Вот на клеенке стола карандаш.
      Слушай! помоги мне выбить родник!
      В сердце идет кто-то близкий, наш, –
      К темной воде приник.

      Тайное, смутное поставь на порог.
      Звуком дневным дай ночное облечь,
      В гущу простую, в мреющий лог
      Серою птицею выпусти речь.

      18 декабря 1922
                                                                                                      [579]

      * * *

      Тесто в круглой большой макитре
      У обеденного стола.
      День ушел в серебряной митре,
      И сейчас полусон и мгла.

      Сердце, тихо празднуй победу
      Над заботой дневной, над злом,
      Сердце, мирно веди беседу
      С тем, что ласково веет крылом.

      День ушел утомленным, сытым.
      На насесте все петухи.
      И на листике глянцевитом
      Неожиданные стихи.

      20 декабря 1922


      * * *

      День лета! Кто меня любит?
      Как ты меня любит кто?
      На тихом тенистом балконе (10)
      Сниму и повешу пальто.

      У лестницы деревянной
      Поломанная ступня,
      Стоят благодушно деревья,
      Они не чужие – родня! (11)

      А борщ разольют по тарелкам
      С голубенькою каймой...
      Зачем я так редко, так поздно
      В листву возвращаюсь – домой? (12)

      1922


      (10) Вариант: На мудро-тенистом балконе
      (11) Вариант: Обрадованная родня, –
      (12) Вариант: Чужим прихожу домой?


      * * *

      И радости надо учиться,
      Как учатся в жизни всему,
      Как учатся в опыте плотном
      Притворству, вражде и уму!

      Какие корявые краски
      На столбиках старых перил!                                           [580]
      Они задевают за сердце,
      За мускулы спрятанных сил.

      Их дрему тревожу впервые,
      Но в них я знакомых узнал,
      Которых не видел лет двадцать,
      С которыми в шашки играл.

      Ах, нам, задымившимся долго
      В пустом кантианском дыму,
      И радости надо учиться,
      Как учатся в жизни всему.

      1922


      * * *

      Я люблю цимлянское вино,
      Сумрачные яблони и месяц,
      Поздно ночью я люблю сидеть
      За веселым ужином в станице.

      Серебрится тихая река,
      Как туман к воде уходят рощи,
      А хозяйка силой мне кладет
      В помидорах жареную рыбу.

      Тихий месяц, на столе колдуй,
      Серебрись на черном винограде,
      И тарелки полные мешай
      В темную серебряную сказку.

      Будет сердце биться от вина,
      Но усну я весело и крепко
      В незнакомом доме, на полу,
      В многозвездной колыбели лета.

      1922


      * * *

      На улицах поют автомобили,
      А в комнате спокойно и темно.
      Ах, я другой! А первого убили.
      И умер он давно.

      И эта ночь, как все другие ночи,
      Не слышит стука сердца моего,
      И с каждым годом сердце все жесточе,
      Все более глубоко и мертво.

      И если ты придешь в мой отдых синий,
      Придуманная первым, мертвым мной,                       [581]
      Ты отвернешься от жестоких линий,
      Написанных не тихой тишиной.

      Вот эти годы, – бледные, как дети,
      Испуганные тьмой... Они пройдут,
      И, может быть, тебя не вспомнит третий,
      Тот, кто пойдет к последнему суду!..

      1922


      * * *

      А ночью сходит ангел старый,
      Обои зацепив крылом,
      На наши страсти и угары,
      На жизнь, торчащую углом.

      И сыплет елочные блестки
      На самую глухую муть,
      И на черте, кривой и жесткой,
      Дает легко передохнуть.

      Как покаянье, как прощенье,
      Склоняется его лицо,
      И ласковые сновиденья
      Смыкают легкое кольцо.

      И он поет, сквозь сон, сквозь горе,
      На сердце бросив тень крыла,
      И завораживает море
      Еще бушующего зла.

      1922


      * * *

      Мягко одеянье Четверга.
      Темный воздух миром дом обводит,
      И Христос в огромный сад выходит
      После нежной трапезы врача.

      Спят дома в таинственной тени,
      Сладок воздух, тайной напоенный.
      В глубине беззвездной и бездонной
      Радостно качаются огни.

      Легкие роняя фонари,
      Ночь стоит, темна и бездыханна,
      И слова святого Иоанна
      Холодеют и поют внутри.

      март 1923
                                                                                                      [582]

      * * *

      Как темная стена любовь.
      Ты сердце к горечи готовь.

      Но пенистым полна вином
      Тревога, тающая сном.

      И дружба есть, хмельней любви,
      С цветочным запахом в крови,

      Как листья темные садов,
      Как пенье розовых дроздов.

      <1923>


      * * *

      За твердой поступью твоей
      Туманный лес воспоминанья,
      И память, серый соловей,
      Поет, и реют очертанья.

      О, соловьиная пора!
      Растут невидимые чащи,
      И сердце бьется до утра
      Все беспокойнее и чаще.

      О, прошлого воздушный плеск!
      Там птицы пели голосистей,
      Там зорь доверчивые кисти
      Светлей бросали в окна блеск.

      И только в грозах голоса
      Нас окликают простодушно,
      И только в страсти вечер душный
      И соловьиные леса!

      май 1924 (13)

      (13) На об.: «1924. Май. „Твоей", собственно, с большой буквы. Это продолжение стихотворения „Ты разбил меня наполовину..."».


      * * *

      Мой дом охвачен полусном
      И лунным светом.
      Но в тяготе июля гром
      Ко мне врывается с приветом,
      Сквозь ливень, падающий летом
      Таким тяжелым серебром.
                                                                                                      [583]
      О, молний синие глаза!
      Огромный голос в рваных тучах,
      В руках у тополей пахучих
      Такая дымная гроза!

      Как окрыляешься легко
      В орбите беглой и напрасной,
      Как сердце полное согласно
      Со всем, что было далеко!

      Его в огромный разговор
      Зовут холодные витии...
      О, влажные глаза стихии
      И примирительный раздор!

      май 1924


      * * *

      Повисает крепким яблоком
      И летит.
      И малиновому облаку
      Молниями говорит.

      И Ньютон, с глазами опаленными,
      Разметав парик,
      Слушает под листьями зелеными
      Алгебры гремучий крик.

      Озирая мирозданье заново,
      Обегая вихри тел,
      Не поднял он яблока румяного
      И не съел!..

      Я не буду с ним и с Ломоносовым
      Слушать гром!
      Убегаете с откоса вы
      Под сияющим дождем.

      Залетают в листья капли пьяные
      И мешают воробьям.
      Разрезайте яблоко румяное
      Пополам!

      август или июль 1924 (14)

      (14) На об.: «1924 – августа или июля. Это одно из самых любимых моих стихотворений. Первые его строфы вызывают у многих негодование – пример тому оба Чуковских, Тата и многие другие. Но я это стихотворение люблю даже со стороны, как чужие хорошие стихи». На об. др. списка: «Мануйлов поместил это стихотворение в рубрику „Подлинный Казмичев", в скобках пометив: „Рождение поэта"».

                                                                                                      [584]

      * * *

      Ночь играет на скрипке
      Под смычком соловьи
      И летучие мыши твои
      И приманчивые калитки.

      Под деревьями слушай,
      Опускайся к реке,
      Прикасайся к руке,
      Соловьями поющей.

      август 1924 (15)

      (15) На об.: «Очень люблю это стихотворение. Пейзаж подразумеваемый – Персияновка (или Каменская)».


      СТАРЫЙ ПЕТЕРБУРГ

      Ампирные колонны.
      Пустынные фронтоны.

      Тоскливые анналы,
      Канальи и каналы.

      И старичок с болонкой...
      И жизнь идет сторонкой!..

      август 1924


      * * *

                                    Бессолнечные мрачные сады
                                                                     Ахматова

      Пышно распахнут могучий Невский.
      Светлеет Адмиралтейская игла.
      Скачет лихач к баронессе Вревской
      Смерть принести от Пушкинского чела,

      Мчится гонец к заплаканному Жуковскому,
      И в одичалый красный дворец,
      И к многолюдному хору московскому
      Крикнуть певцам, что умолк певец!

      Но над российскими черными ямами
      Все мы стоим на одном берегу.
      И холодеет гордыми ямбами
      Неукротимых оград чугун,
                                                                                                      [585]
      Но в Петропавловский воют пушки
      О нападении черной воды,
      Но окликают голосом Пушкина
      Эти бессолнечные сады!

      ноябрь 1924 (16)

      (16) На об.: «1924. Осень. Вскоре после приезда из Петербурга».



Часть 1, см. также части 2, 3 и 4.


Tags: Библиотека, Казмичев
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 10 comments