reweiv (reweiv) wrote,
reweiv
reweiv

Михаил Казмичев. Стихи. Часть 2


Часть 2, см. также части 1, 3 и 4.

      КУРИЛЬЩИК
      А. ВАН-БРОУВЕРА


      Ты рот разинул, курильщик,
      И гонишь в комнату дым.
      Какой ты красный, курильщик,
      С усами, без бороды.

      Ты пальцами только причесан,
      Лоснится желтый камзол:
      Сидишь у меня, не чесан,
      Сидишь низколоб и зол.

      А я такой деликатный,
      С ключами пяти культур,
      Смотрю на лоб твой покатый,
      На рук твоих красноту.

      И нравится мне и брату,
      Когда мы бываем втроем,
      И кажется младшему брату,
      Что мы по-голландски поем.

      Становится сердцу жарко,
      И весело, и смешно,
      А ночь яванской дикаркой
      Заглядывает в окно.

      А ты – веселый товарищ,
      Когда метель у окна!
      Но только не прыгай, товарищ,
      Из огненного полотна!

      осень 1924 (17)

      (17) На об. запись: «Осень 1924. Ван-Броувер – фламандец по происхождению, молодость провел в Голландии, где учился у <Франца> Гальса. „Голландская песня" поэтому здесь не по ошибке. „Курильщик" – едва ли не лучшая вещь Броувера – висит в Лувре. У нас висела чудесная репродукция французской работы».
                                                                                                      [586]



      ПОСЕЩЕНИЕ ПЕТЕРБУРГА

      1

      Вот она, осанка драматургии! –
      Полутемный лампион
      И железный ветер в Петербурге
      От малиновых колонн.

      Под холодной аркой дух захватывало,
      Лира плакала сама...
      И Неву тяжелую накатывало
      На стигийские дома.

      Мы, нагнувшись, пригоршнями черпали
      Милые и страшные следы,
      Ничего не видя в черном зеркале
      Этой хляби и беды.

      У столпа живые не шаманили.
      И молчали мертвецы.
      И ладони узкие мы ранили
      О перуны и торцы.

      1924


      2

      Детскою горстью летят снежинки
      И пропадают в черной воде.
      В черных перилах поет Добужинский.
      Камнем написано: быть беде!

      Каждая карта пиковая двойка
      Для омраченных метелью умов.
      Темною Летой катится Мойка
      Мимо больших генеральских домов.

      Город великий, туманов заложник,
      Блещет в тумане чугунным днем.
      И одинокий пифийский треножник
      Полон печальным и страшным огнем.

      1924


      * * *

      Ты разбил меня наполовину.
      Я наперекор Тебе
      Твердую мелодию доигрываю,
      Не внимая Азраиловой трубе.
                                                                                                      [587]
      Сам ведь Ты меня, как скрипку, поднял –
      Помню я, Ты от волнения бледнел –
      И настроил для огромной музыки,
      От которой сладко холодел.

      Как Ты можешь, дивных звуков зодчий,
      Облекаться в парусину бед,
      Ум беспамятством мохнатым заволакивать,
      В чернокудрый прятать бред?

      Для чего Ты любишь негритянский барабан,
      Дудку дикую и волчий вой?
      Кастаньетами кабацкими вызванивая,
      Ты вселенную пускаешь по кривой.

      Или Ты безумно ищешь полный звук –
      Тот, что тронул Ты в младенчестве моем?
      Или Ты тоскуешь об утерянной гармонии
      И живешь виденьем звуков, как и мы живем?

      1924


      МОСКВА

      Этот город такой чужой!
      Он захлестнут ямщицкой вожжой.

      Он бараньим тулупом одет
      (Хоть и ласков церквушек бред).

      Он завернут тугим калачом
      И украшен хриплым грачом.

      Мне как стук азиатской серьги
      Разбитные его торги.

      Как ты любишь его, сестра?
      Не за розовые ль утра?

      Не за детскую ль нежность церквей
      И татарскую нитку бровей?

      Нет, за греческий голос во мгле
      В азиатской его петле,

      За ошарпанный мел и лазурь
      И за мрак театральных бурь!..

      февраль 1925 (18)

      (18) Сохранилось три списка этого стихотворения. В одном из них, под тем же заглавием проставлено посвящение «Т. Казмичовой»; во втором стихотворение озаглавлено «Стихи о Москве».

                                                                                                      [588]


      * * *

      Я смотрю альбомы Александра Бенуа.
      Зеленые, желтые, красные обертки.
      Загорается пышными розами канва, 19
      Горячих апельсинов падают корки.

      О, Италия, Фландрия, и Рим,
      И Абруццо, и мокрый Лондон! –
      Вот мы пламенем Рубенса горим
      И с тобою летим, Джоконда.

      Только душно в книгу смотреть! –
      Ведь картина – и та заслонка! –
      Не хочу я тут умереть
      Ни дворнягою ни болонкой.

      Подо мной сгорела земля.
      Горький дар никогда не сгибаться
      И с гонимыми лавр деля,
      С тайной мукой улыбаться. 20

      февраль 1925

      (19) Вариант: Загорается розами пышная кайма
      (20) Вариант: Иронически улыбаться!..


      МИХАИЛ ЛОМОНОСОВ

      <1>

      Я читаю Ломоносова.
      В каждом слоге громких од
      Камни первые отесывал
      Круглолицый доброхот.

      Белый локон академика,
      Космы северного мха,
      Грубоватая полемика
      Основателей стиха.

      Сильная рука оратора
      Вздыбливает дифирамб,
      Над палящим пеплом кратера
      Крутится полярный ямб. (21)
                                                                                                      [589]
      Пальма зыблется кокосовая
      Под арктическим пером...
      В сочиненьях Ломоносова
      Сумрак утра, ум и гром!

      6 сентября 1925 (22)

      (21) В другом списке далее:
                         Русский Марс гремит кимвалами,
                         Солнце хмурый рвет туман,
                         И сияет льдами алыми
                         Ледовитый океан.

      (22) На об.: «Хороши I и последняя строфа. Остальные – неудача».


      2

      В твоих книгах северное сияние,
      И бушующий океан,
      И улыбка умного знания,
      И тугой немецкий кафтан.

      Аккуратно букли закручены,
      Круглоликая правда проста.
      Кобылицы наук приручены,
      И охотно поют уста.

      И на ямбах ода кончается,
      Как на пенистых волнах корвет,
      И веселая улыбается
      Краснощекая Елисавет!

      7 сентября 1925


      ЭРМИТАЖ

      Полумертвый Петр Караваджа.
      Как ужасны и жизнь и смерть!
      Петербургские стены таят же
      Такой мрачный и дикий смерч!

      Нас загнало сюда ненастье,
      Утомленных тяжелым днем,
      В высоту, где пылает счастье
      Золотым фламандским огнем.

      Но у этого красного тела,
      Запрокинутой бороды,
      Площадная правда влетела
      В холодеющие сады.

      И пробив вакхический бубен,
      Грубый мастер, мясник и шакал,
      Муку смерти продвинул в будень,
      Прямо пальцами показал.

      Убегаем мы от огромной
      И холодной жажды толпы –                                           [590]
      Ты в свой угол черствый и темный,
      Где встают виденья слепых,

      В преисподнюю тьмы великой,
      В красноватый горький туман, –
      Я – к моим королям Ван-Дика
      И к лазурной семье англичан!

      1925 (23)

      (23) Есть другой список стихотворения, в котором оно озаглавлено «Караваджо» и имеет с публикуемым текстом разночтения в строфе 5:
                         Убегаем мы от огромной
                         И холодной силы его
                         Ты в свой угол, горький и темный,
                         Где во мраке горит торжество.
      На об. другого списка: «Pro doma sua: теперь я назвал бы кого-нибудь другого, вместо Ван-Дейка, – Тициана, Мурильо, Ле-Пена – мало ли кого? Дольчи (sic!), и самого Рембрандта, К. Проккаччини, Веронеза, Рубенса, маленьких голландцев. Но лазурных англичан, конечно, назвал бы тоже».



      * * *

      Мрачная колоннада Казанского собора, (24)
      На фронтоне золотые лучи.
      Тени Плеханова у Казанского собора,
      Александра Первого мечи.

      Петербурга гений торжественный
      Эту колоннаду распахнул,
      Тиранию сделал божественной,
      Полукругом замкнул гул.

      Гори, золотое око,
      Тем светлее, чем гуще туман!
      Вот и мы просияли около,
      Победили темный ураган.

      1925

      (24) Вариант: Колоннада Казанского собора.


      * * *

      Волчица римская железная, худая,
      Закон двенадцати таблиц,
      И колокольчик, дар Валдая,
      И щеки алые веселых русских лиц.

      Нет, я не путаю! Волчица долго выла,
      Кружились с клекотом орлы,
      Потом метель над степью голосила,
      И тройка вынеслась из мглы.
                                                                                                      [591]
      Луна летела в окрыленных тучах,
      Ямщик сквозь ветер громко пел,
      У ездока в губах певучих
      Четырехстопный ямб горел.

      Я что-то путаю... Империя, Россия,
      Орлиный профиль хищных лиц,
      И в вольном логове беспомощный Мессия,
      Потом Ваграм и Австерлиц...

      Глоток сухого старого Фалерна,
      Сухого времени глоток,
      В снегу железные таблицы Коминтерна,
      Полет на Запад и Восток!

      Нет, я не путаю, и я не забываю!
      Волчица грозная по снегу лапой бьет...
      Я томы Пушкина сегодня раскрываю,
      И только лебедь мне поет!..

      26 апреля 1926 (25)

      (25) На об. дата и помета: «Явное влияние», – вероятно, имеется в виду О. Мандельштам.


      * * *

      Я хотел бы ходить в Эрмитаж с тобой,
      Чтобы Генсборо пел голубой
      И кружился тяжелый и страшный Рембрандт
      Беспощадной и темной судьбой.

      Петербург уже точит и моет торцы,
      Уже солнце летит на собор,
      Уже пестрый туман распахнули дворцы
      И решетки летят, как гонцы.

      Для чего же мы медлим? Но болен и слаб
      Я валяюсь у жизни меж лап,
      И напрасно певцов у гранита Невы
      Окликает курчавый арап,

      И напрасно летит темнотою Рембрандт
      И фламандские прыгают львы.
      Я лежу. У меня под подушкой талант
      И в холодной руке адамант!..

      февраль1926 (26)

      (26) На об. второго списка: «Февраль 1926. Болен и слаб, в самом точном смысле этих слов. Это было тогда, когда я лежал около пяти месяцев в постели. Когда я пробовал встать на ноги или даже принять минут на десять сидячее положение – сознание покидало меня и я падал без чувств. Зато лежа я чувствовал себя здоровым и бодрым. Во всяком случае странное несоответствие между физической немощью и стремительным ритмом стихов. И не только это стихоторение, но и весь цикл, к которому оно примыкает, отличается повышенным жизненным tonus'oм («Александр», «Адмиралтейство», «Гоголь», «Волчица» [т. е. «Волчица римская железная, худая...». – Т. Д.])».

                                                                                                      [592]


      АДМИРАЛТЕЙСТВО

      Адмиралтейство!
      Большой корабль!
      И ты летело
      В лихой декабрь!

      Сияя солнцем
      Огромных дней,
      Ты Александра
      Стоишь стройней.

      Ты не потухло,
      Когда он пал,
      С Альпийских радуг
      В полярный пар, –

      Упал в туманы,
      Векам послав
      Литые лавры
      Летящих слав, –

      И не затмили
      Пальбой лучи
      Республиканцы
      И палачи.

      Адмиралтейство,
      В веках лети!
      К летящим славам
      Мои пути.

      Адмиралтейство!
      Лучом гори!
      Твое витийство
      Нежней зари.

      4 марта 1926


      АЛЕКСАНДРУ ПЕРВОМУ

                         Воитель слабый и лукавый...
                                            А. Пушкин

                         Александр, Елисавета,
                         Восхищаете вы нас!

                                            Г. Державин

      Но Гельветической республики полет
      Оборван был полярной лихорадкой,
      И он стоит – в губах огонь и лед –
      Презренною и вкрадчивой загадкой.
                                                                                                      [593]
      Прекрасный друг! высокая лиса!
      Тебя дворянские травили своры,
      Тобой германские пленялись небеса,
      Клеймили смехом умные бретеры.

      Авророй розовой Империя была.
      Мечтал Жуковский и бесился Пушкин,
      И в небе утреннем огромный крик орла,
      И кивера, и радуга, и пушки.

      Не стану грязью в мертвого бросать!
      Один он мантию носил, как император.
      Легко стихи гражданские писать
      И книжным криком славословить кратер.

      Один он был возвышенный актер
      И в двоедушном облике мечтатель,
      А век его как яркий метеор –
      Поэт, танцор, мудрец и поджигатель!

      апрель 1926


      ГОГОЛЬ

      По темной земле пробегай
      И кутайся в плащ-разлетайку
      И бегом неистовым настигай
      Летящую в ночь таратайку.

      Смотри, обернулся высокий ездок, –
      Ты усики тонкие различаешь? –
      Как ты, он в дорожный летит холодок?
      Ты сердце свое очищаешь?

      Как сладко в холодной скакать темноте!
      Глаза его сладко смеются...
      И странные лица в ночной пустоте
      Густеют и остаются.

      Ах, ветер, лети!.. Я опять одинок...
      Не степью ли сердце мне трогали?
      И в теле знакомый летит ветерок,
      Как в сонном, закутанном Гоголе!..

      апрель 1926 (27)

      (27) На об.: «Апрель 1926. Стихотв<орение> мало кому понятное. Объяснение ему см. в книге Овсянико-Куликовского о значении дороги в творчестве Гоголя (и в Мертвых Душах)».

                                                                                                      [594]

      * * *

      В летящие метельные круги,
      В пустынный вихрь, в горенье урагана
      Уводит страсть... И вот они, враги,
      Хрипящие в одной петле аркана.

      Прекрасных рук прекрасными руками
      Касаются, беспамятство деля,
      Качается, как палуба, земля,
      И комнаты клубятся облаками.

      Но до конца, деля огонь в очах,
      Они глубоких дум не поделили.
      Как в облаках, по комнатам ходили,
      Но в грозовых и страшных облаках.

      Любовь! ты слишком разное берешь!
      И слишком чуждое соединяешь!
      Ты таинством людей не изменяешь,
      А только вместе к радугам ведешь.

      И в мутный вихрь и в снежные круги
      Бросает страсть, а мы всю жизнь мечтаем
      О том, что близких в облаках узнаем
      И с розовой не упадем дуги!..

      май 1926


      ГОЦЦИ

      В темном халате, с зарею на бледных щеках,
      В комнатах темных скитаться с тяжелым шандалом.
      Бешенство сказок нести на печальных руках,
      Нежить огромное в детском и малом.

      Дикое горе романтики пало в окно
      Каменным грифом, совой и виденьем полночным.
      Желтой арабской хламидой оно взметено
      В городе старческом, пестром, сыром и порочном.

      В темном халате блуждать, и шандал тяжело
      Тянет холодную и благородную руку.
      Лучше не буду смотреть в расписное стекло,
      Бегать по радугам, верить небесному звуку!

      Гоцци!.. Ты кутался в бурю, но ты подарил
      Хохот Италии, три золотых апельсина...
      Ветром задуло огонь, и подсвечник остыл.
      Свищут обои, и слабо звенит мандолина...

      июнь 1926

                                                                                                      [595]

      * * *

      Змеею вьется бешенство мое.
      Его никто еще не замечает.
      Ночное небо надо мной поет,
      На нежный зов Горгона отвечает.

      Пусть голова обрита у меня,
      Смотри, моей Медузы вьются змеи!
      Как мог я знать, что будем мы родня,
      Что жалить я и ускользать сумею.

      Гори, гори, не первая заря!
      Еще последней заниматься рано...
      Ни факела со мной, ни фонаря,
      А на губах дыханье урагана.

      Нет, я романтиком себя не назову!
      Я не бродяга, не беглец, не цыган.
      Болею я и в комнате живу,
      Коров гоняю на Парнасский выгон.

      А сердце-фурию я под плащом ношу,
      Не победив врагов, друзей прощаю,
      Под клики памяти я счастья не прошу
      И удержать его не обещаю.

      июнь 1926


      * * *

      Ты любишь полдень? Полдень наступил,
      Потом нагнулся к позднему обеду,
      Перевалило время на беседу
      Отстоя знойного и повечерних крыл.

      Какая алая малина на столе!
      В деревьях огненных прекрасное варенье,
      Беззвучной музыки сиянье и горенье
      И смертной радости бессмертье на челе.

      Ты любишь время от пяти часов?
      Варенья сладкого себе достали клены,
      И милый день, как птица окрыленный,
      Уже волнует складки парусов.

      июнь 1926


      * * *

      Кто в Петебурге был, тот видел чудеса!
      Из камня дивные летели голоса.

      В станице Каменской родное бормотанье, –
      Акаций, воздуха и мела воркованье.
                                                                                                      [596]
      А в алчном городе, в котором я живу,
      Не разговаривают камни наяву.

      30 сентября 1926


      * * *

      Двадцатые годы! Остались у нас
      Смирдинские книжки в руках:
      Кто мог бы в субтильных узнать завитках
      Похабных и ухарских вас?

      осень 1926


      * * *

      Под окно упал и запел соловей.
      Мокрый кустарник в комнату стучится.
      Вот оно счастье! Захлебывайся и пей!
      И сердце удивляется, пьет и боится.

      Малиновое облако рдеет огнем,
      Серое облако тешится громами,
      Розовое утро зовет соловьем,
      Ночь отвечает соловьями.

      Лето и счастье – из одной семьи!
      В мир мы пришли для громов и малины,
      Для одинокой садовой скамьи.
      Летом у всех людей именины.

      Лето, опоясано молниями, бежит:
      В жаркой ладони – персик и радуга.
      Лето под белым окном стоит,
      Тьмою и светом радуя!

      <осень–зима> 1927 (28)

      (28) Стихотворение существует в нескольких вариантах. В одном из них – вычеркнута вторая строфа. На об. одного из вариантов: «Очень хороша третья строфа! (Вообще стихотворение одно из главных)».


      * * *

      А с розовыми крыльями голуби бывают?
                                                           Бывают,
      Всякие голуби бывают!
      Будто зори голуби взмывают,
      Крыльями друг друга задевают.

      А на дворе лютая зима.
      Несколько месяцев от Вас нет письма.

      осень 1927

                                                                                                      [597]

      * * *

      Круглое окно и заросли сирени.
      Вот так выдумывал Борисов-Мусатов.
      Только не тоскуют бледные тени,
      Только очень весело от летних закатов.

      Вы помните, у Мусатова была картина,
      Называется «Когда снова зацветет сирень»? –
      У него обыкновенно круглая куртина,
      Лиловое рыданье, не день, а тень.

      А этот день яркий, а этот день веселый,
      В прошлое и будущее он распахнул две зари,
      У него румяные девушки, иволги и пчелы,
      А заря зарю окликает: потухаю! гори!

      1927


      * * *

      Крутая радуга и ледовитый снег.
      По белым облакам неукротимый бег.

      Два года пепельных рассыпалось. Я болен.
      Я бью в набат с бесколокольных колоколен.

      И нежно радуга восходит на дома.
      И странно: радуга и лютая зима.

      1927. Ростов


      СИМВОЛИЗМ

      А что такое Бальмонт? Ничего!
      Воздушных слов ночное волшебство

      И не удавшееся прыганье шамана, –
      Нет вещности и даже нет тумана.

      А что такое Сологуб?
      Едва заметные движенья губ, –

      И бледные безвольные виденья –
      В них все: безмолвие, и музыка, и пенье!

      Он к росам утренним и к омуту зовет,
      Он дохлых ящериц и жемчугу дает.

      И вот является кликуша очумелый
      С волшебной лютнею и с балалайкой – Белый,

      И маг торжественный выходит – Вячеслав
      С полуулыбкою, с пучком могильных трав,
                                                                                                      [598]
      И вот бледнеет все... И только голос Блока
      Из вьюг, и арф, и памяти, и рока!..

      1927


      * * *

                                  Юрию Казмичову (29)

      Шекспировы герои
      Надменны и тупы.
      У них дугою брови
      И каменные лбы.

      У Данта черный ужас,
      У Гете белый сплин, –
      Немецко-римский ужин
      Из греческих маслин.

      Я Чехова, наверно,
      Прочту перед концом:
      Печально и просторно
      И пахнет чебрецом.

      начало 1928

      (29) Посвящение проставлено на одном из списков.


      * * *

      А разве я не люблю природу?
      А разве я не люблю воду?

      А разве я не люблю водоемы,
      Полные черно-зеленой дремы?

      Летний воздух – как торжественное собрание.
      Вместо слов – гремучее молчание.

      Синий зинчик на пальце моем.
      Ветка зеленая смотрит в водоем.

      Масса дня осталось и масса неизвестного –
      Водного! садового! комнатного! небесного!

      А потом ночной остывший балкон,
      И печальный воздух со всех сторон.

      весна 1928


      * * *

      Плетни бывают гнутые, шоколадно-лиловые,
      Облака над ними розовый или свинцовые,
                                                                                                      [599]
      И выбеленные яблони с закрученными листиками
      Стоят румяными деревенскими мистиками.

      Очень люблю я выгнутые плетни,
      Очень люблю я жаркие дни,

      Когда пылят дороги, наливаются груши,
      И воздухом и голосом становятся души!

      июль 1928


      * * *

      Смотри, какой прорыв
      В суровых облаках,
      Какой глухой огонь
      На черных их щеках:

      Как будто сквозь ладонь
      Теплеющий огонь,
      Сияющий огонь...
      Но одежды не имам, да вниду в онъ.

      август 1928 (30)

      (30) На об. помета: «[Ночью, на Фонтанке, (после спектакля японского театра Кабуки).]»


      * * *

      И сор и людей подмели.
      Базарные улицы гладки.
      Дома никуда не ушли
      И молча стоят, как загадки.

      И так постоять на углу,
      Над крышами небо зажжется,
      В вечернюю синюю мглу
      Корабль одинокий несется.

      осень 1928 (31)

      (31) На об.: «Очень нравится (О детстве). Лермонтов был первым моим поэтом. Потом годам к 8–10 прибавились Тютчев, Фет, Майков, Кольцов (стихи о природе). (Еще Полонский) (Некрасов)».



Часть 2, см. также части 1, 3 и 4.


Tags: Библиотека, Казмичев
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments