reweiv (reweiv) wrote,
reweiv
reweiv

Михаил Казмичев. Стихи. Часть 3


Часть 3, см. также части 1, 2 и 4.


      1855

      Среди березовых лесов,
      Среди запущенных садов
      Бревенчатая дача,
      И самовар горячий,
      И ягоды, и калачи,
      И солнца мягкие лучи.                                                       [600]
      За кружевом балясин
      Тургенев и Колбасин,
      И пасмурный Некрасов,
      И смуглая Панаева,
      Красивая жена его.

      Спокойные просторы,
      Живые разговоры
      О настроениях дворянства,
      О положении крестьянства,
      О Герцене, о родине,
      О вкрадчивом Погодине.
      О, этот хлебный запах
      Годов пятидесятых!
      В нем зреет бодрый говор
      И злость шестидесятых.

      Шумит высокий самовар,
      Летит к березам легкий пар,
      И солнце гаснет на ветвях...
      В некрасовских стихах
      Уже полей и толп размах,
      Уже дыхание стихии,
      И у Тургенева звучна
      На страдиварии крестьянская струна,
      А там, во глубине России,
      Что там? Бог знает! Тишина.

      осень 1928 (32)

      (32) Последние две строчки отчеркнуты, на полях: «!». Кроме этого машинописного варианта есть автограф под загл. «Накануне» и автограф под загл. «1855».





      * * *

      Оранжевые мандарины
      Безумно надувают щеки,
      Вот мандарина половины
      Лежат, как Пушкин и Нащокин!

      Ты любишь детские приманки, –
      Мой мотылек, моя орлица! –
      От этой рыжей итальянки
      Твой взор весельем озарится,

      Порхнут улыбки мотыльками...
      Твое томленье – коршун дикий...
      Ты золотыми пустяками
      Утешься, ангел светлоликий!..

      1928
                                                                                                      [601]

      * * *

      В глубокой заросли, в саду,
      Закрыть лицо руками.
      Скользнула книга на траву,
      И жизнь пошла кругами.
      В глубокой заросли, в саду,
      Закрыть лицо руками.

      Со всех сторон молчанье
      И диких птиц порханье.

      1929 (33)

      (33) На об. машинописи: «Одно из самых удачных».


      ФРА-БЕАТО

      У фрески пасмурной и стройной
      Умолкли буря и вопрос.
      Прямые складки, взгляд спокойный
      И блеклый цвет увядших роз.

      Все в мире нежно и прекрасно.
      Не умиленье светлых слез,
      А благодатный сон и ясный
      И отсвет ирисов и роз.

      1929 (34)

      (34) На об.: «„Мадонна со св. Домиником и св.?" (Эрмитаж)».


      * * *

      В три обхвата чинары,
      Поворот на базар.
      Солнцелюбы базары!
      Пекла самый разгар!

      Ярче иволги дыни,
      Попугайны лотки, –
      В сердце привкус гордыни
      И волшебной тоски.

      Там за мной гул пожара,
      Рухнул дом на песке.
      Ты слыхала, чинара,
      О дубовом листке?

      <1920-е>
                                                                                                      [602]

      * * *

      Какая темная спустилась тишина!
      Дома освещены, а муть вверху черна.

      И фонари горят по стынущим ампирам
      На улице пустой, над этим страшным миром.

      Какая темная спустилась тишина!
      О чем ты думаешь?.. Ты стала у окна...

      Ты в городе другом, в другом глухом пространстве.
      И ночи темные в безумном постоянстве

      Летят к тебе, в гудящей тишине,
      И видят: ты стоишь, вся белая, в окне.

      Но почему лицо твое другое,
      Такое грустное и милое такое, –

      Как будто изнутри озарено
      Самозабвением и памятью оно?..

      <1920-е>


      * * *

      Серая пыль по займищу бежит,
      Серая пыль ничем не дорожит,
      Серая пыль глаза запорошит,
      Легкая взвилась и рассыпаться спешит.

      Стены уже выжжены. Спас, Покров.
      Время начинается вихрей и ветров,
      Нежных садов и звонких возов,
      Сильных полдней и ранних вечеров.

      Воздух горяч, и видно далеко,
      Видно далеко и небо высоко.
      Пекло, арбузы, дышать легко.
      Ты, воспоминание, как маятник Фуко.

      <1920-е>


      * * *

      ... Повеяло
      По сердцу моему
      Сухим и легким воздухом,
      И я в степном Крыму.

      О, эти полдни пламенные
      Над лучшей из пшениц!                                                   [603]
      Заботы светлокаменные
      И прелесть черепиц, –

      Их пепельная розовость,
      И солнце – пешеход,
      И синяя стрекозовость
      Бегущих вдаль широт!

      И красота венчальная,
      Когда слабеет зной.
      И тишина привольная
      На станции степной.

      Где сослуживцы памяти
      И счастья векселя,
      Стоят пирамидальные
      Большие тополя.

      <начало 1930-х>


      * * *

                              Максимилиану Волошину

      И мне явился лик твой львиный
      Над пенною каймой.
      Отмечены твои седины
      Серебряной тесьмой.

      Вокруг дыхание полыни
      И первозданный дол.
      С тобой витийствуют в пустыне
      И Клио и Эол.

      И ты меня улыбкой встретил,
      Отшельник знойных гор,
      Остановился, тих и светел,
      На мне твой яркий взор.

      Не так ли ты, Франциск, пернатых
      У кельи собирал
      И на гостей своих крылатых
      Не пристально взирал?

      Мой день суров, а хлеб мой солон,
      Я сумрачен и сух,
      Но дикой музыкою полон
      И мой лазурный Дух.

      И я, как ты, люблю пучины
      И замиранье звезд,
      Как эти тихие маслины,
      Я радостен и прост.
                                                                                                      [604]
      В волненьи бьется это сердце,
      Прими немой привет.
      Узнай во мне единоверца,
      Возвышенный поэт! (35)

      27 июня 1930
      Коктебель


      (35) Стихотворение существует в нескольких вариантах. Публикуется по машинописи, датируется по автографу.


      * * *

      Горят огни, чернеют тополя.
      На дальней даче все уснуло.
      Со мною звезды, ветер и земля,
      И в душу нежностью дохнуло.

      И вся любовь, которая и жгла
      И годы долгие томила,
      В пустынном сумраке твой облик приняла
      И о тебе заговорила...

      30 июня 1930
      Коктебель



      * * *

      И тополя, и тихие долины,
      И ветер с гор...
      А правда ли, что жизнь поток единый
      От детских игр до этих пор?

      Лети, лети, полночное дыханье,
      И льни к сухой земле!
      В моей душе блаженство и страданье,
      Как уголек в золе.

      30 июня 1930
      Коктебель



      * * *

      Мосты висят над льдяною рекой.
      Молчит гранит, и розовый, и синий,
      И солнце машет огненной рукой,
      Зовет на пир туманностей и линий.

      Мороз, мороз!.. Все пусто вдоль Невы,
      Вдоль жемчуга, алмазов и гранита.
      И здания, – оранжевые львы, –
      Горят вокруг, и прошлое забыто.

      декабрь 1930
                                                                                                      [605]

      * * *

      Ты помнишь, ты тогда стоял
      И вдруг почувствовал поэтом
      Себя, и слезы ты сдержал
      Восторга перед белым светом.

      Ты звуки чудные твердил,
      И звуки щебетом и свистом 36
      Твой завораживали пыл
      И счастья в воздухе лучистом.

      Слова, – но разве дело – в них,
      В тех первых криках восхищенья!
      Тому, что ты тогда постиг,
      Всю жизнь искал ты воплощенья!..

      1930

      (36) На об.: «Щебетом и свистом, конечно, цитата:
                           ... рвутся в тьму мелодий
                           Щебечут, свищут...
                            (Б. Пастернак).
                           В Ленинграде о Каменской».



      * * *

      Я рос в пустых солончаках
      На тихих площадях.
      Там подметенные дворы,
      Багровые волы.

      Вставало солнце надо мной,
      Горел восторгом зной,
      Арбузы пригибали стол,
      Проламывали пол!..

      О, золотистые базы,
      Квадратные возы!
      За переплетами арбы
      Верблюжие горбы!

      О, теплой ночи огоньки!
      Чайковского смычки!
      О, пианисты и певцы
      И черные скворцы!

      Я рос в пустых солончаках,
      В медлительных годах,
      Стояло солнце надо мной, –
      Оно всегда со мной!..

      1930 (37)

      (37) Стихотворение существует в двух редакциях, ранняя под загл. «1904».

                                                                                                      [606]

      * * *

      Ирида милая упала
      На упоенные сады.
      Станица вдоволь нахлебалась
      Журчащей дождевой воды.

      Мальчишки пляшут в упоенье
      Под утихающим дождем.
      Ирида, пьяная от счастья,
      На тучу стала босиком!

      1930


      * * *

      Боярышник, орешник, глушь, терновник,
      Из тайника взлетевший соловей,
      И бузина... И воздух, как садовник,
      Стоит среди опущенных ветвей.

      Когда сирень цветет, все счастьем пахнет.
      О, темные, зеленые сердца!
      Потом июль пылает, глохнет, чахнет,
      Горит и не сгорает до конца!..

      16 апреля 1931


      * * *

      Маслины сладкое дыханье
      И миловидность и молочность.
      За дверью в комнатах молчанье,
      Балясин грубая неточность, –

      И полдень страшен, как Сахара.
      Огни на улицах висят.
      Но хлынет ночь с Мадагаскара,
      И вот коровы замычат.

      Смотри: они идут, идут
      И сумрак на рогах несут!..

      1932


      * * *

                                                М. А. Волошину

      ...Никак не найду
      Стихов достаточно щедрых и счастливых,
      И розоносных, и прелестных миру                               [607]
      (Чтоб каждый был как маленькое солнце),
      Чтоб день прославить, праздничностью трудный,
      Поэта, несравнимого с другими,
      Чей милый дом в сухом и светлом месте.
      Там трауры Эвксинских далей
      Неслыханной ритмическою негой
      Грозят нетерпеливым кораблям.
      И рядом с пенным шумом черноморским
      Другое там сиятельное море, –
      При шуме волн его, счастливых, розоносных,
      Как птица, резко вскрикивает сердце:
      – Не все, не все еще разрешено и просто:
      Поэзия таинственно-свята!..

      20 июня 1932 (38)

      (38) Это стихотворение предоставлено для публикации Р. П. Хрулевой.


      НА СМЕРТЬ М. А. ВОЛОШИНА

      Теперь твой дух в траве и в море
      И в умиранье звезд.
      Твой вечный мир в пустом просторе
      И величав, и прост.

      Ты ярко жил и свято умер.
      И скорбен и высок,
      Стоял ты в яростном самуме,
      Приветливый пророк.

      Вокруг тебя рекою млечной
      Полынь, полынь, полынь...
      Придет к тебе любовью вечной
      Безмолвие пустынь!..

      <1932>


      * * *

                                                М. А. Волошину

      У Макса Волошина
      Мы все собирались непрошены,
      Но многие в добрый час.
      И мы и хозяин

      У солнца и трав приобщались тайн.
      И он нас от гулких морских окраин
      В раздумье вел и в экстаз.

      У каждого были
      Сиянья своих воскрылий,                                               [608]
      А он одинок и для всех открыт
      Стоял благосклонный под веткой айланта
      В предсмертном цветенье таланта
      И в скорби огромных орбит.

      Не купленный славой,
      И кроткий и величавый,
      Провидя сквозь мороки рок
      В безмерное горе
      Из пены блаженного моря
      Смотрел он, поэт и пророк.

      И в белой столовой
      За скатертью сине-суровой,
      Хлеб скудный, гость новый,
      С улыбкой грусти и мысли терновой,
      Хозяин среброголовый,
      Приветливый и яснословый,
      И всюду дыханье трав,
      И радуга красок.
      И лик, возникший из масок,
      Вода родника из отрав.

      <1932>


      * * *

      В Разбойничьей бухте, наверное, зной,
      Стекло наплывает округлой волной.

      Горят халцедоны, горят и шумят,
      И скалы, как дикие предки, стоят.

      Им солнце лиловую ржавчину жжет,
      Под ними колючее что-то растет.

      Упасть бы лицом на горячий песок!
      Смочить бы водою горячий висок!

      Сандалии бросить в песке и с тобой
      Искать сердолики – в воде, под водой.

      Июнь 1933


      * * *

      Афины мрамором богаты,
      Коринф весь белый от колонн.
      Как хризопразы и агаты,
      Над ним вечерний небосклон.

      А что осталось? Вздох Гомера,
      Да Ксенофонт, да Фукидид,                                             [609]
      Греха безумная химера
      И вопль голодных Эвменид.

      И золотые базилики
      В дыму рассветных облаков.
      Эллинистические лики
      У галилейских рыбаков.

      1933


      * * *

      В столетних листьях вдруг заговорило,
      Преобразилась тишина.
      Какая мысль? Какая страсть? Какая сила?
      Она невыразима и ясна.

      Младенчески проплыл и канул мимо
      Шум... Грубый вензель на стволе...
      Невыразимо... Все невыразимо,
      Что стоит выраженья на земле!..

      1933


      * * *

      Забираются звезды в листву, лучи
      По изломам одежды скользят...
      Если есть там калитка, в калитку стучи, –
      Если можешь вернуться назад...

      Если можешь вселенную вспомнить опять,
      И восторг, что над нею разлит...
      Из чего она? Можешь ты воздух соткать
      Тех ночей и тревог и молитв?

      осень 1935


      * * *

      Я пью за понтийские волны, за непомерный базальт,
      За радостный запах полыни, за сладкие оклики сов,
      Я пью за пустынно-бегущий и пенящийся кобальт,
      За лунных лучей обольщенье и правду палящих часов!

      Друзья! наполняйте же рюмки веселым армянским вином, –
      В бутылки упрятанным солнцем и говором розовых лет, –
      И чокнемся звонко и громко, под этим туманом и льдом,
      За родину нашего духа – за счастье и зной и свет!

      1935 (39)

      (39) С пометой: «Читано на Новый год».

                                                                                                      [610]

      * * *

      Эолова арфа! Стоишь ли? Звенишь?
      Поешь ли? В пространстве ином
      В волненье молчишь и в глаза мне глядишь
      Прохладой и тайным огнем.

      В пространстве ином улыбнулись цветы
      Лиловым и белым вином,
      И время приходит обратно... И ты
      К себе возвращаешься в нем.

      Наклонной поверхностью взвился газон,
      И воздух, как арфа, над ним,
      И воздух молчаньем цветов напоен
      Над сгустком небесно-земным!

      1935


      ОДА К АБИССИНИИ

      Абиссиния! Абиссиния!
            Солнце, ливни, в дорогах пыль!
      И слова – как хвосты павлиньи:
            Уал-уал, Харрар, Дамакиль...
      Носороги, жирафы и скиния
            Христианская. И язык
      Эфиопский... И сердце львинее,
            Чем у львов, у твоих владык!

      На твои беззащитные хижины
            Упадает железный град.
      Самолеты зловещие снижены,
            Над твоими полями летят.
      Черномазые дети разбужены
            Трескотней итальянских цикад.
      К смуглым девушкам ходит суженый –
            С неба сброшенный смерти гад.

      Абиссиния! Абиссиния!
            Ты недаром жираф и лев!
      Как громовое облако синее
            Подымается горе и гнев.
      Леопардовых воинов линия
            Вьется, мужеством осмелев,
      И сшибаются пальма и пиния,
            Ядовитые руки воздев!

      Лига Наций лепечет жалобы
            Европейцы толпой стоят.
      Заступиться им не мешало бы,                                     [611]
            Да у них разброд и разлад!
      У агрессора вырезать жало бы,
            Но агрессор им кум и брат!
      Англичане с высокой палубы
            Равнодушно травят канат.

      Что тебе эта льстивая сессия
            Европейских говорунов!
      Что тебе это слово «агрессия»
            И другие слова лгунов!
      Итальянское честобесие
            Над тобой взлетело орлом
      И дохнуло в твое пальмолесие
            И удушием и огнем!..

      Вырастает львиное мужество
            У того, кто в сраженье прав.
      Многолюдных народов содружество
            Закипает кипением лав.
      Босоногих полчищ убожество
            Встанет в панцире гор и дерев
      И погонит грозное мужество
            Молодой абиссинский лев.

      1935


      * * *

      Они молчат, затоптаны, замучены.
      Их нет уже, – кто помнит имена?
      И солнце жжет ленивые излучины
      Степных дорог, и в небе тишина.

      Они молчат, свободные и страстные.
      Они убиты, и не зреет месть!
      И верещат вокруг одни безгласные,
      Которым удалось на прутик сесть.

      июль 1951


      * * *

      В пустынном Коктебеле благодать
      Пахучих трав и пения крылатых.
      И можно душу, кажется, отдать
      За вздох один в лучах и ароматах.

      За матовое это серебро
      И эти одинокие тропинки,
      За старый дом, и ржавое перо,
      И стойкость на последнем поединке.

      1951

                                                                                                      [612]

      * * *

      В сторону Топрак-Кайя,
      Где нагорья и увалы,
      И скользнувшая змея,
      И отплытий сон тая,
      Синеоких бухт овалы, –
      В сторону Топрак-Кайя.

      3 октября 1959


      * * *

      Посох! Куда поведешь ты? Дороги
      Все хороши и на каждой роса,
      Жаркие полдни и пыльные ночи,
      Овцы, гостиницы и голоса.

      В светлом арыке я вымою ноги,
      Сядем, подумаем, поговорим.
      Посох! Куда поведешь ты? Дороги
      Лгут! Ни одна не приводит в Рим!

      <1950-е>


      * * *

      Тень моя идет на Карадаг.
      Тень моя – а за нею какие тени?
      Ветер в раскрытую грудь и стихи на устах.
      Громкая ль это хвала или тихие пени?

      И только полынь, только полынь, –
      Вот что осталось и вот что будет!
      Только ветка маслины, венок пустынь
      Тень моя к светам восходит и плачет и судит.

      <1950-е>


Часть 3, см. также части 1, 2 и 4.


Tags: Библиотека, Казмичев
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments